История римских императоров от Августа до Константина. Том 5 От Веспасиана до Нервы (69–98 гг. н.э.) - Жан-Батист Кревье

знати обучались изящным искусствам, и поощрял в них национальное соперничество, которое впоследствии сохранилось, приписывая бриттам превосходство в уме и талантах над галлами. Эта политика возымела действие: народы, еще недавно отказывавшиеся изучать язык римлян, теперь стремились даже к красноречию на нем. Вскоре римская одежда вошла у них в почет, тога стала обычным делом; наконец, распространились роскошь и изысканные удовольствия. Они научились ценить все, что служит приманкой и пищей для изнеженности: портики, бани, изысканные пиры; и, не понимая последствий этих новшеств, они называли утонченностью то, что было частью их порабощения.

Укрепив таким образом юг острова, Агрикола на третий год [8] двинулся на север, перенеся войну в земли племен, до той поры не знавших римского оружия. Он дошел до Тауса – реки, которую мы теперь называем Твид и которая в нижнем течении служит границей между Шотландией и Нортумберлендом. В конце сезона разразились жестокие бури, от которых римская армия сильно пострадала, но наведенный ею ужас был так велик, что варвары не осмелились напасть. У Агриколы даже оставалось время построить в этой земле укрепленные форты перед отступлением.

Одним из талантов этого полководца было умение выбирать наиболее выгодные позиции для строительства крепостей; и Тацит отмечает, что ни одна из множества возведенных им в разных частях острова не была ни взята врагом, ни вынуждена сдаться, ни покинута бегущим гарнизоном. Он ежегодно обновлял гарнизоны свежими солдатами, что позволяло им не только ничего не бояться, но и беспокоить варваров частыми вылазками. Это приводило бриттов в отчаяние: при прежних полководцах они привыкли компенсировать летние потери зимними успехами, тогда как при Агриколе у них не было передышки, и их били в любое время года.

Четвертый поход [9] Агриколы был посвящен закреплению завоеваний предыдущего года. Он даже продвинулся до рубежа, который можно было бы считать границей, если бы, как говорит Тацит, слава римского имени допускала какие-либо иные пределы, кроме созданных природой. Два залива с реками, в древности называвшиеся Глота и Бодотрия (ныне река Клайд и залив Форт), принимающие море с противоположных сторон, сближаются настолько, что между ними остается лишь небольшой промежуток. Агрикола перекрыл его цепью фортов, так что враги оказались словно загнаны на другой остров. И действительно, много позже император Септимий Север ограничил здесь римские завоевания и притязания, построив стену, руины которой видны и поныне. Но доблесть Агриколы и его войска могла быть остановлена лишь Северным морем.

Однако, обладая столь же благоразумием, сколь и пылом, он [Агрикола] решил не оставлять за собой ничего подозрительного, углубляясь в северные земли, и посвятил свою пятую кампанию [10] усмирению множества стычек с доселе неизвестными племенами, населявшими часть Британии, ближайшую к Ирландии [11]. Он укрепил это побережье войсками, не столько из опасения быть потревоженным вторжением ирландцев, сколько в надежде однажды подчинить их и даже присоединить к Риму.

Эта мысль промелькнула в его уме, и можно поверить, что он осуществил бы ее, если бы обладал неограниченной властью, не стесненной ни временем, ни местом. По возвращении в Рим он часто говорил, что для завоевания Ирландии и удержания ее достаточно одного легиона и умеренного числа вспомогательных войск, добавляя, что это стало бы полезной мерой для обеспечения покорности Британии, которая тогда оказалась бы окружена римскими войсками и не имела бы перед глазами ни одной свободной страны, чье положение вызывало бы у нее зависть и усиливало сожаление.

Поглощенный этими замыслами, свидетельствующими о человеке, способном к великим свершениям, Агрикола весьма благосклонно принял одного ирландского князька, изгнанного из своей страны внутренним мятежом. Он оставил его при себе, чтобы воспользоваться им при случае. Но случай так и не представился – или римляне им не воспользовались, ибо Ирландия никогда не знала их владычества.

Победы Агриколы и его продвижение внушили тревогу племенам, населявшим северную часть Британии, и римский полководец узнал, что они готовят крупные выступления [12]. Решив выступить против них в своей шестой кампании, он сначала отправил флот на разведку и, получив необходимые сведения, разработал план. Он двинул одновременно все сухопутные и морские силы, лично ведя легионы, не слишком удаляясь от побережья, так что солдаты флота и сухопутной армии соединялись в одном лагере. Там каждый хвалился своими подвигами и преувеличивал пережитые опасности: одни рассказывали о неприступных горах, густых и мрачных лесах, другие – о вздымающихся волнах и свирепых бурях, и победители Океана ставили себя гораздо выше тех, кому приходилось побеждать лишь землю и людей.

Но более серьезным и важным последствием было то, что варвары пришли в неописуемый ужас, увидев, что война идет на них и с моря, и с суши. До Агриколы ни один римский полководец не использовал флот против бриттов, и даже если их побеждали на суше, они по крайней мере считали море своим последним убежищем. Теперь и эта надежда была отнята, их замысел раскрыт, и они не знали, как защищаться от врага, господствовавшего над обеими стихиями.

Тем не менее, их мужество не было сломлено. Каледонцы [13], собрав большое войско, решили не просто обороняться, но атаковать римлян и разрушить форты, возведенные Агриколой за Бодотрийским заливом, которые они справедливо считали оковами, сковавшими их рабство. Их приготовления, раздутые молвой, как всегда бывает с новыми и неизвестными угрозами, посеяли страх среди многих в римском лагере. Прикрывая свою робость маской благоразумия, они говорили, что следует отступить за залив и что лучше добровольно отойти, чем быть выбитыми силой.

Но Агрикола, возвышаясь над этими паническими страхами, решил встретить опасность лицом к лицу. Узнав, что варвары разделились на несколько отрядов, он понял, что их замысел – окружить его. Чтобы предотвратить это, учитывая их численное превосходство и прекрасное знание местности, он также разделил свою армию на три части и двинулся тремя колоннами.

Каледонцы, узнав о перегруппировке римских войск, изменили свой план и, собравшись воедино, обрушились на самую слабую из трех дивизий. Они атаковали ночью и, застав врасплох, перебили караульных и ворвались в лагерь. Римляне, опомнившись, оказали сопротивление, но с большим трудом.

Агрикола, предупрежденный разведчиками о передвижении врага, немедленно выступил, отправив вперед самые легкие и подвижные части конницы и пехоты, а сам последовал с основными силами. Первые прибывшие начали тревожить нападающих, атакуя их с тыла, а на рассвете знамена легиона, ведомого Агриколой, сверкнули перед глазами каледонцев. Те, увидев, что вынуждены сражаться на два фронта, пришли в смятение, тогда как у солдат атакованного легиона вновь загорелись отвага и сила. До сих пор они сражались за свою жизнь и лагерь, теперь же – за славу. Они оттеснили варваров и отбили утраченные позиции. У узких ворот кипела яростная схватка, но в конце концов враг был обращен в бегство совместными усилиями римлян снаружи и изнутри, каждый из которых стремился превзойти другого: первые хотели показать, что пришли на выручку, вторые – что не нуждались в помощи.

Поражение бриттов было полным, и если бы не леса и болота, скрывшие их от преследования, этот бой положил бы конец войне.

Римская армия, гордая столь прекрасной победой, расширила свои планы и надежды; она убедила себя, что для её доблести нет ничего недостижимого, что следует углубиться в недра Каледонии и не останавливаться, пока не будет найдено северное побережье, ограничивающее остров. И те благоразумные, которые незадолго до этого советовали отступление, теперь стали самыми самонадеянными и храбрыми на словах. «Таков, – говорит Тацит, – несправедливый закон, которому подчинены военные дела: все приписывают себе честь счастливых событий, а неудачи возлагают на одного».

Бритты не считали себя побеждёнными. Убеждённые, что их поражение было не следствием превосходства доблести римлян, а ловкости полководца, сумевшего воспользоваться моментом, они думали лишь о том, чтобы возобновить войну: вооружали молодёжь, перевозили жён и малолетних детей в безопасные места, укрепляли себя союзами. Так завершилась эта кампания, которая лишь разожгла мужество обеих сторон и подготовила